июнь 2017
Интервью с антропологом
Дмитрием Канунниковым
Беседу вела: Катерина Вендилло
Антрополог, экскурсовод Музея кочевой культуры. Специалист по культуре народов Монголии, Крайнего Севера России. Организатор экспедиций к саамам Кольского полуострова, кочевникам Ямала и берберам Марокко.
— Дмитрий, расскажите, как Вы пришли к своей профессии? Интерес к путешествиям и антропологии был с детства или сформировался позже?
Меня, как и, скажем, Костю Куксина, сформировали книжки – и, кажется, почти одни и те же, благодаря чему отчасти мы и находим общий язык в Музее кочевой культуры. Я был позднесоветским ребенком, планшетом в те времена называлась плоская сумка для бумаг, телефон был с наборным диском, а гаджеты и игрушки в основном мы подбирали на военном полигоне в лесу или на помойках. Все это не могло занять наше время полностью и приходилось много читать. Вдобавок мама моя всю жизнь работает библиотекарем в той же школе, где я учился. Ей и сегодня приносят книжки по этнографии, истории или о поисках атлантов и снежного человека – в основном в мешках с макулатурой, которую она сдает по своей профессиональной обязанности. Книжки эти, конечно, попадают не в макулатуру, а к нам. Так вот это началось не вчера, я читать научился года в четыре, в детском саду читал другим детям вслух, чтобы воспитатели могли спокойно попить чаю, и примерно в том же возрасте на меня в библиотеке упал книжный стеллаж. Это была точка бифуркации, которая изменила мою жизнь, ощущение я могу сравнить лишь с тем, как еще несколько лет спустя меня буквально похоронила обрушившаяся стена из книг все в той же школьной библиотеке. Пришлось откапывать. Такие мистические переживания не проходят даром и в итоге я стал книжным человеком, правда занимался образованием бессистемно и вскоре, хотя стал ходячей энциклопедией, мечтать о путешествиях перестал, а вместо этого сделался панком, а потом и музыкантом, были еще разные перипетии вроде редакторской работы в журналах и все это продолжалось целую жизнь – лет до 27. Меня, впрочем продолжала преследовать необходимость постоянно что-то менять, я неусидчив и не способен долго заниматься чем-то одним. Поэтому я несколько раз бросал разные институты, учился на антрополога лет восемь или десять. Великий этолог Н.Л. Бутовская, которая вела у меня занятия, как-то, объясняя понятие novelty seeking, заметила, что это стремление к новизне должно обязательно присутствовать в характере ученого, но карьера его будет под угрозой, если этот параметр слишком высок – такой ученый будет бросать эксперименты на середине, встречать утро в неожиданных местах, пробовать наркотики и коллеги не смогут на него положиться. Вот это и есть точное описание моей натуры, я много чего бросал, например, перестал работать в офисе и стал промышленным альпинистом и занялся спелеологией. Выбрал пещеры, а не скалолазание или горный туризм –в пещере можно совершить открытие, многие из них абсолютно неизучены. А открытия это интересно.

Вскоре я оказался в Музее кочевой культуры – пришел посмотреть музей, а там строительство идет, какие-то люди таскают тачки с песком. Начал помогать и вдруг оказалось, что если ты не можешь ничем серьезным долго заниматься, это место самое для тебя подходящее. В любой момент может случиться что-нибудь невероятное: дерево упало, кошка родила в шаманском чуме или лошадь сбежала, вертолет приземлился во дворе, полицейские привезли живую свинью и пытаются сбагрить ее музею... Что угодно может произойти. Приходится откладывать книжку и – «отдых это смена занятости», в общем не соскучишься. Вскоре неожиданно для себя понял, что я здесь уже свой человек, работаю на постоянной основе, собираю-разбираю юрты, веду экскурсии и собираюсь в разные экспедиции. За открытиями, конечно же.
— Как проходили Ваши первые экспедиции? Что в таких поездках познаётся с опытом?
Последняя экспедиция сильно отличается от первой?
Экспедиция есть частный случай путешествия, а это – могучая метафора, лежащая в основе нашей цивилизации, основанной на «Одиссее» и помнящей изгнание из Эдема. «Жить необязательно, путешествовать необходимо», сказал один из основателей нашего мира. Путешествовать можно по-разному. Христос спускается в ад, Бран в утлой лодке носится по океану. Это метафора внутреннего пути, как знают паломники с морской раковиной на шляпе. И эта метафора многолика, путешествие для одних - линия, для других - круг, а есть еще и лабиринт, есть восхождение и спуск. Каждый, кто хоть раз отрывался от земли, ощущает, что путешествие – это всегда прежде всего измененное состояние сознания, а жизнь и есть изменение сознания, динамический процесс метаморфоз. Поэтому путешествие рассматривается нами как инициатический процесс, даже если мы и не знаем самого слова «инициация». Ну а для людей с такими интересами, как у нас, это иногда инициация еще и профессиональная, вход в закрытое тайное сообщество.

Тут надо сказать, что вообще не все антропологи и этнографы любят экспедиции. Некоторые не любят, а ездить приходится, некоторые счастливо такой судьбы избегают и сидят дома. - Вы были у дикарей? - спросили Фрэзера. – God save, Боже упаси, - так ответил автор «Золотой ветви». Антрополог, бывает, за всю жизнь один раз проведет полевую работу, а потом остаток карьеры делает на собранном в юности материале. И правильно, потому что путешествие – это внутренняя работа, а не внешняя. Это касается вовсе не только профессионалов в Social Science: Жюль Верн вообще ни разу из города не выбирался (это, кстати, любимый пример Константина Куксина, он все время его вспоминает). Антрополог может заниматься подводными течениями городской жизни, войти в клуб хакеров или изучать сообщество бабушек, торгующих у метро, феномен птичьей кормушки или функционирование заброшенного здания посреди городского пейзажа. Надо не забывать, что путешествие – это, как мы выяснили, прежде всего состояние, и его можно реализовать где и когда угодно. Этот вопрос хорошо изучен основателями психогеографии, создателями ситуационистских практик, превратившими прогулки по городу в космогоническую деятельность, равно имеющую отношение к науке, искусству и религиозному экстазу. Если придерживаться этнографической парадигмы, то путешествие должно быть каким? – Шаманским, конечно, а для этого даже с места необязательно сходить. И хорошая экспедиция должна быть похожа на восхождение в небо или спуск в преисподнюю. На сон, если угодно. Сны, кстати, мы тоже любим смотреть и для меня это вовсе не менее важный опыт, чем поездка куда-либо. Собираемся по утрам в музейной мастерской и обсуждаем, кому что приснилось. Как индейцы.

Так что гонзо-антрополог может заниматься своим делом где и когда угодно. Наши экспедиции, впрочем, это совершенно особый случай и опыт, потому что они организуются по принципу, давно, казалось бы, ушедшему в прошлое: викторианский джентльмен, получив наследство, отправляется в кругосветку, привозит оттуда череп ленивца и копьеметалку, затем в кресле-качалке пишет мемуары, а коллекцию показывает своим друзьям. Современная наука вообще-то устроена не так (мягко говоря), но мы действуем как дилетанты уже ушедшей эпохи, которые впервые открывали мир, руководствуясь лишь любознательностью и божественным стремлением к упорядочиванию первозданного хаоса.

Такой подход позволяет заниматься только тем, чем хочется, а это роскошь, которая тоже является, прямо скажем, редкостью и характерна скорее для современного искусства. Минусы тоже есть, конечно, экспедиция легко может превратиться в пьяный корабль или процессию слепых, но в целом музей появился лишь благодаря такому подходу и громадному везению.

Хочется еще рассказать, что такое приключение. Если обобщить опыт приключений, случавшихся со мною или близкими мне людьми, это, как правило, ситуация, связанная с переживанием близости смерти , конечности существования, трансформации
— Что Вас поразило, когда Вы впервые оказались в жилище кочевника? Предмет, обычай, отношение к чему-либо? Происходило ли с Вами на землях кочевников что-то такое, что сильно повлияло на Вашу жизнь? Случались ли знаковые встречи?
Моим первым кочевым прибежищем был ненецкий чум на Ямале. Это даже было не так чтобы очень давно – вспомним, я большую часть жизни провел иным образом: писал что-то или по крышам лазил. Поразило тогда больше всего то, что я во-первых неправильно себе все представлял, а во-вторых, что огромный неразделенный континент чужой культуры вдруг распался на отдельных людей, один из них чаю хочет, другой за дровами идет, третий в карты играет. Потом меняешь фокус – и снова перед тобой что-то огромное, древнее, с бивнями мамонта. Чуть отвлекся – опять обычные люди. Каждая встреча – знаковая, когда человек сидит на снегоходе в очках для горнолыжников, а из-за них на тебя другая цивилизация смотрит. С иными ценностями, другими знаниями, не желающая меняться или уходить.
— Чем отличаются кочевники Монголии от кочевников Марокко? Например, может быть, бОльшей разницей в гендерном разделении? Как сейчас обстоят дела на Кольском полуострове и на Ямале? Какие территории, народы и климат Вам ближе, интереснее?
123
— Насколько индустриализация и технологии влияют на быт кочевника? Что говорят местные жители о своих впечатлениях о современной жизни?
Да они все современные люди, даже если связь не ловит, смартфон все равно есть. Для селфи. Спутниковые тарелки есть даже у ненцев на Ямале. Глобализация продолжается, техника приходит. Но техника стирает внешние отличия между людьми, а более глубокие не истребить никак. Мы. например, по-прежнему остаемся обществом оседлых земледельцев, производство пшеницы для нас одно из основных занятий, просто в непосредственном производстве занято меньше людей. Трактор тянет плуг вместо лошадки, зеленая революция, генная инженерия – но все это апгрейды той модели, которую мы приняли тысячи лет назад. Кочевники или охотники могут даже сменить тип хозяйства переехать в города вместо юрт и чумов, все равно эти общества будут отличаться от наших. В Новой Зеландии все живут оседло, на работу ходят, а все равно одну из рек недавно признали живым существом, с правами как у людей. В Индии дельфинов признали личностями, дали особый статус – «личность, но не человек». Такие различия не сотрутся.

Сложно бывает понять ,как сами люди относятся к наступлению технологии. Вот строят на земле оленевода горно-обогатительный комплекс. Он говорит – плохо, олени будут беспокоиться, а вон те пастбища вообще пропадут. Зато, скажет, дорога здесь пройдет, проще будет добираться, да и вышку обещали мобильную поставить… Люди теряются в новой ситуации, надо помогать им сориентироваться, понять чего они сами хотят и как этого добиться. Они не обязаны ради нашего удовольствия оставаться кочевниками или шаманистами, чтоб мы могли приехать и полюбоваться на них. Может, им на самом деле хочется в Москву перебраться. Но мы можем помочь им наладить контакт с нашим миром, с его представителями, изучить конфликты и попытаться найти решение. Это работа антрополога в наше время. Не надо уже новые народы открывать, надо помочь людям договариваться, как Марко Поло делал на службе у Хубилая.
— Как Вы думаете, был ли у человечества вариант оставаться кочевым и не становиться привязанным к месту жительства пшеницей?
О боже, да! Путей множество, наш не единственный, и кочевники-скотоводы не единственная альтернатива. Меня, например, больше привлекает присваивающее хозяйство (охотники-собиратели), по той причине что оно для примата более естественно, освящено сенью веков и ассоциируется с утраченным золотым веком и комфортными социальными установлениями. Объективно это не так, но образ все равно притягательный – дюжина независимых и сильных разнополых людей, которые надеются только на себя, живут в обществе предков и тотемных зверей, занимаются магией, читают знамения, соседей видят раз в году, создают истории и рассказывают их в танцах и петроглифах. Подобные общества существуют и сейчас, но тут надо вспомнить о разнице между туризмом и эмиграцией. Вряд ли мы захотели бы в них жить: австралийцы угнетают женщин, бушмены иногда голодают, индейцы Амазонии стреляют друг в друга стрелами с ядом кураре. Тем не менее, мы могли бы создать подобное общество и даже более приемлемое для нас, и сейчас еще можем, нужна лишь серьезная социальная катастрофа.
— Вы участвовали в каких-нибудь обрядах? Кочевники приняли Вас в своё сообщество или продолжают считать туристом, пришельцем?
Мы обожаем, когда нам дают индейские имена, посвящают в шаманы и женят на дочери вождя! Так бывает, впрочем, не всегда. Общение с информантом часто выглядит иначе, тут я позволю себе процитировать еще одного классика литературы: «- Доброе утро! -- вежливо поздоровался я. -- Я одинокий беглец, рожденный при самом необыкновенном сочетании звезд. - Вот как! -- не проявляя особого интереса к моей особе, буркнула Ежиха. -- А я работаю. Из этой скорлупки выйдет прекрасная мисочка для простокваши». Мы приезжаем к людям, которые заняты своими делами и почему-то требуем их внимания, нет ли в этом некоего дисбаланса? Есть даже такой термин «портить поле» - когда ты приезжаешь в следующий раз и видишь, что благодаря твоему предыдущему визиту и просветительской деятельности люди решили продать своих овечек и переехать в город, ну или ввели у себя обычай приема туристов и теперь за все хотят бешеных денег. Однако как изучать людей, если любое твое движение приводит к трансформации их поведения? Это то, что называют эффектом наблюдателя, и я сталкивался с этим, изучая пещеры: как только люди открывают божественную красоту в глубинах земли, она начинает исчезать. Даже если ты не выносишь оттуда кристаллы и сталактиты, не трогаешь стены грязными руками, изменение микроклимата приведет к тому, что останется лишь грязь, а на ней твои собственные следы.

Кочевники, кстати, часто считают нас вообще бог весть кем. Мы с Костей любим вспоминать экспедицию к цаатанам в Северной Монголии, когда наш проводник Ганджи, старый дархат, позже ставший лучшим нашим другом и помощником, никак не хотел поверить, что мы занимаемся какой-то наукой. Да вы ж, говорит, туристы, много вас тут ездит. В первую же ночевку в пути, в горах, у костра, слово за слово, он – не знаю вот, куда эта речка течет. Как куда, Костя отвечает, в Северный ледовитый океан (как и все реки в тех местах). И начался диспут. При какой температуре вода кипит, почему когда звезды яркие, на улице холодает. В общем, приехали к цаатанам, Ганджи им сообщает – великих ученых вам привез, все на свете знают.

А стать своим всегда можно – вот Александра Терехина год кочевала с ненцами, вернулась с ненецким акцентом. Но есть разные градации. Поселишься с ними, женишься – они и через три поколения будут помнить, что ты был пришелец и потомки твои хоть и свои, да не местные.
— Чему можно поучиться у этих народов современному жителю мегаполиса? И наоборот?
Они нас могут научить в первую очередь быть собой. В самом деле, мы с нашим романтическим воспитанием хотим быть как вожди, шаманы, старейшины и великие охотники. Все эти люди выделяются тем, что они всю жизнь учатся, познают законы общества, в котором живут, это прежде всего люди высокой культуры, способные принять решение, важное для всех, найти выход из нештатной ситуации. Стать посредниками между людьми и духами или между одними людьми и другими. В просторечии это называется «решать проблемы». За это они и ценятся. Вот, например, шаман – он, конечно, совершает чудеса, но это не главное. Главное, что он хранит свою культуру, сохраняет язык, не дает забыть как оленей пасти или охотиться. Дает смысл, объясняет, почему мы один народ, а они – другой, почему они так называются и почему им надо дальше жить как прежде. Мы можем стать такими людьми, хранителями, но по-своему.

У шамана можно научиться, как хранить свою культуру: у нас тоже есть стихи и песни, есть история и святыни, которых мы почти не знаем, есть своя мифология (научная в основном). У вождя индейцев можно научиться заботиться о своем народе, хотя бы о близких для начала. У буддийского монаха можно, как ни странно, научиться практичности и хозяйственности, они весьма рачительны. У охотника – внимательности. У любого кочевника – памяти предков и чувству локтя, он семью до десятого колена помнит, и родных никогда не забудет. У австралийцев можно тимбилдингу научиться, даже курсы такие есть – как построить команду, чтобы и друзьями остаться и проект не завалить. В общем, это не умения типа «сделать нож из льда и бежать за оленем трое суток», это скорее социальные навыки.

Впрочем, еще одна вещь, которой мы с удовольствием учимся у наших информантов, это, конечно, отношение к природе. С деревьями учимся разговаривать, вот это вот все.
— Зачем разговаривать с деревом? Отношение к природе у Вас и у кочевников различается?
На самом деле, конечно, не с деревом, а с хозяином леса. Или реки. Или степи. То, что принято называть анимизмом, положительно влияет на сохранность среды: если ты любишь свою пустыню или тундру, ты не испортишь ее, не уничтожишь урочищ и пастбищ, и не придется искать новое место. У кочевников этот экологизм выражен, но еще не так сильно ,как у охотников-собирателей. По сути человек, живущий в более естественной среде, чем наши бетонные казематы, находится в обществе состоящем в равной степени из людей и природных сил, стихий, или, как у нас, духов. Он умеет поддерживать баланс в отношениях с ними, это несложно, но требует постоянного контроля и в хозяйстве и в ритуальной деятельности. Надо, грубо говоря, и мусор не бросать в лесу (духи обидятся), и конфету бросить в огонь (пусть поест и не сердится), и свое надо защитить: духи не дают добычи или душу украли у человека, он заболел, надо вернуть значит, договориться как-то, предложить им что-нибудь. Бывает сложно разобраться в массе обрядов, но принцип простой: все вокруг живое, оно имеет свои интересы и способно тебя понять, заключить с тобой договор. Это один из уроков, который я усвоил: в живом мире жить интереснее.

Это, кстати, приводит к профдеформации, когда ты впадаешь в обскурантизм и начинаешь свои косяки сваливать на невидимый народец, которому ты чем-то не угодил. Приходится соблюдать какую-то границу и сохранять критику. Иногда это становится непросто.
— Какую научную задачу Вы ставите перед собой, работая в музее кочевой культуры?
Вообще я специализируюсь на обществах Южной Сибири, охотниках и оленеводах, но сейчас я погрузился в собственно музеологию, пытаюсь упорядочить накопленный годами материал и создать полноценный каталог музея. Это своего рода послушание если вспомнить, что я испытываю врожденное отвращение к упорядоченной и кропотливой работе. Чтобы научиться хоть какой-то последовательности и терпению, мне сперва пришлось пойти поучиться на ювелира, а теперь вот думаю обработать все музейные материалы и архивы. Работы не на один год.
— Часто ли Вы читаете лекции? Как выбираете тему, как готовитесь? О чём Вам больше всего хочется поведать миру?
Увы, часто ничего вообще не хочется поведать – я по природе скрытен и мне для общения достаточно всего нескольких людей. Но читаю лекции часто, потому что если не готовить новых программ для музея, можно со скуки умереть. Поэтому надо брать темы, которых хватит надолго, лучше всего посмотреть в какую-нибудь бездну, например – экстатический опыт человека, экзальтация и трансгрессия в религии и культуре, в истории и современности. Мифологическое пространство и что такое миф: один Лосев знал, что это такое, да и у того архив сгорел в бомбежку. Ну или вернуться в пространство профанное, взглянуть на карту мира и подумать, почему она выглядит именно так, а не иначе. Дальше надо придумать более-менее удобоваримое название, например «Цикл лекций по шаманизму» или «Куда подевалась монгольская империя». Все, можно давать объявление и придумывать, в какой юрте поставить проектор на этот раз.
— Как Вы выбираете место и время для экспедиции? Как адаптируетесь, вернувшись домой после длительной поездки?
123
— Последний вопрос по традиции философский: почему Вам (и вообще любознательным людям) не сидится дома?
Я может, кого-то разочарую, но в общем случае нас всех подталкивает путешествовать общество потребления, которое мы себе построили. Экономика туризма – ключевая в 21 в., это огромный бизнес и путешествие сделано одним из наиболее престижных способов потребления. Настолько, что поездка куда-либо – единственная мысль, которая приходит в голову человеку, размышляющему как потратить время, силы и деньги. Мы сами поддерживаем это положение дел – своими постами в фейсбуке, фотками в инстаграме и вопросами «Ну что, как съездил?». Интернет кишит историями людей, которые мечутся по миру в поисках новых впечатлений. Кто-то на «Запорожце» едет через Гималаи, кто-то дом продал и решил все деньги промотать – с парашютом прыгнуть, на собаках покататься. И все это выдается за образец для подражания. Неужели непонятно, что это симулякр, видимость жизни, создающая свалку непережитого, неотрефлексированного опыта и терриконы фотографий, тонущих среди себе подобных?

Часть ответственности, конечно, и на нас. Музей кочевой культуры дает людям возможность получить уникальные знания и опыт, попасть в иной мир, не выезжая из Москвы, но в то же самое время мы тоже пропагандируем культ путешествия самим образом своей жизни. Будим в людях воображение и в то же самое время поддерживаем стереотип. Так что все, что я сейчас говорю можно рассматривать как противовес этому положению. Основная моя мысль состоит в том, что приключения – это не обязательно где-то посреди каннибалов, можно и поближе найти интересное занятие.

Ну и что ж теперь, дома сидеть? Да нет, конечно. Просто надо отдавать себе отчет в своих истинных мотивах.

Вспомним прекрасный фильм Бертолуччи «Под покрывалом небес»: «Турист только и думает о возвращении, а путешественник может вообще не вернуться». Мы люди, у которых есть дом, мы сами строим свой мир и нам не нужен чужой. Мы всегда возвращаемся, как туристы, но мы, как полагается герою, возвращаемся с трофеями и приходим домой иными, чем прежде. Так что, вполне по Гераклиту, возвращение мнимое, маршрут экспедиции не замыкается и превращается в спираль вечного изменения. А это – я уже говорил – и есть эээ...
Другие публикации, которые могут быть Вам интересны: