Василий проснулся, как обычно, около шести. Солнце за грязным окном тускло золотило тётушкину тюль и отцовскую армейскую фуражку. Несвежая простынь липко облегала мохнатые ноги, которые гудели после вчерашнего: на лесопилке было непривычно много работы.

Василий почесал нос и, зевнув, потянулся за недопитой пивной бутылкой. Не из-за алкоголизма, нет, а скорее, по рабочей привычке начинать день с глотка горячительного, пусть и выдохшегося.

Занозы в так и не отдохнувших за ночь ладонях сильно кололи. Хлебнув, он сел на продавленном диване, всунул ноги в дырявые тапки и, включив первый канал и оскалившись на лицо Трампа, пошёл умыться.

Прохладная вода больно щипала глаза и порезы на теле, которое пахло древесиной, потом и несильным вчерашним хмелем. Мыслей в голове не было. Василий выполнял привычные действия так же, как это делают дворовые животные: обыденность давно превратилась в инстинкт.

Он был один в своём старом деревенском доме. Многочисленные родственники жили недалеко, кто где, жена уехала с детьми к матери. Развеяться, да и там им по-бабски приятнее, детям опять же простые, но сытные пироги.

— Зачем ты их в деревню тащишь, — показно злился он, хотя в целом ему было всё равно. — У нас здесь та же самая фигня: трава, деревья, куры там… Мы же, слава богу, не в городе живём.

Но Люба всё равно молча собралась и уехала, обещав вернуться к осени.

— Эх, женщины, им бы всё языком молоть. Дела у них, понимаешь, обсуждают они, блин… Толку нет! Сериалы, суп да детей одеть — вот и все дела. Ну да идёт, как идёт, к чёрту всё, — думал Василий, жуя хлеб с маслом и запивая всё тем же вчерашним пивом.

Современность в виде интернета, смартфона и инстаграма была ему недоступна и чужда, зато старый телик работал сносно и ежедневно поил его сказками о прекрасном настоящем его родной страны.

— Ишь ты, Трамп-то, чудила, блин…

Бормоча что-то похожее, он вышел на двор кормить птицу. Впереди маячил очередной долгий день на лесопилке, пот, кровь, ломота в теле, ругань с мужиками, алкоголь в перерывах и еле выносимое жаркое дыхание июля.

Следующее утро вдруг решило отличиться от предыдущих. Василий очнулся от тяжёлого сна, услышав за окном сначала шаги, а потом и стук в дверь.

— Кто? – хрипло крикнул он и с трудом повернулся на бок. Тело ломило от вчерашней работы, ещё и шабашка на стройке подвернулась.

— Я, Степаныч, открывай!

— Да открыто, ё!

В кисло пахнущую комнату ввалился толстый сосед, Александр, хотя все в посёлке звали его Сашок. Было видно, что Сашок пробудился от алкогольного сна совсем недавно и был явно чем-то взбудоражен.

— Слышь, Вась, я вчера забыл, тебе тут пришло, мы ж вчера это, на почте разбирали вечером, ну так вот, на, наткнулся я вчера. Старое, наверное.

Сашок протянул Василию конверт с непривычно красивой маркой: с маленького квадрата на получателя смотрела холёная певица с белокурыми локонами, пухлыми губами и бровями чёрной пушистой гусеницей. По столичной моде.

Получение такого явно необычного письма, конечно, удивило обоих.

— Сроду ничего этакого не получал, — буркнул Василий. Ты это, открой, прочитай, а я пока того… сейчас я…

Василий привычно нагнулся за первым утренним глотком, потом нацепил слегка драную майку, почесал, где чесалось, и побрёл к умывальнику, а Сашок, путаясь в гранях конверта, запинаясь и бормоча, бежал глазами по письму и полувслух отмечал отдельные слова:

— Здравствуйте… Московская телевизионная… Конкурс талантов… стихи… с удовольствием прочитали вашу песню…

— Да ё-моё! Конкурс этот что ли? Да это когда было-то! Сто лет прошло! – буркнул Василий, поняв, о чём речь.

Когда-то очень давно он и вправду отправлял пару своих песен на один московский конкурс. Больше по пьяни и со зла («Зажрались там в своей Москве, а мы тут батрачим, вот, подавитесь»), чем в надежде что-то выиграть. Годы почти рабского труда выкинули этот эпизод из памяти.

— Приглашаем приехать… Оплатим дорогу… Выступление… Нам нужны новые таланты… Шоу… Знаменитости… — продолжал бубнить Сашок. Становилось
интереснее.

— Вы что там, на почте, вообще мышей не ловите?! Письмо несколько лет что ли лежало? – ухмылялся Василий, выходя на двор с куриным кормом. Он едва не рассыпал пакет, когда споткнулся о порог. Мышцам после тяжёлого труда явно не хватило ночного отдыха.

— Да что мы-то, нормально мы работаем, и вообще я не знаю, как они там фасуют, я так, подработать, ты же знаешь. Ну полежало немного в завалах, - оправдывался Сашок, хрустнув горькой сушкой, которую он взял с засиженного мухами стола.

– Слух, Вась, а ты стихи-то эти помнишь? А они тут, в письме-то… Предлагают финальный приз, Киа Рио, ничего такая тачка-то. Да и в Москве можешь остаться, кто ж лучшей жизни не хочет?

Сашок вышел за хозяином на двор и, хмурясь, стряхивал с себя крошки.

— А что б тебе не поехать-то в самом деле, а? Конкурсы эти я знаю, они каждый год идут, по второй кнопке потом показывают. Красота там такая, всё блестит, сцена, морды эти известные сидят… Прославишься! – Сашок аж хрюкнул от смеха, представив своего приятеля в такой шикарной обстановке.

— Так, знаешь, что, иди, иди давай уже домой, Машка тебя потеряет! Иди-иди!

— Да ладно, да что ты, Вась, ну не бычь ты. Тебе видней, конечно. Но возможность знатная… - бормотал Сашок, пока Василий грубо выпроваживал его за дверь.

Оставшись один, Василий съел, что осталось со вчерашнего обеда на стройке, окончательно убедился, что глина с пальцев не оттирается, и, одевшись, вышел. Письмо полускомканным куском старой бумаги осталось лежать на столе рядом с недоеденными Сашком сушками, грязными рабочими перчатками и пачкой пожелтевшего сахара.

Весь день мысль о письме не покидала его. Выиграл? Да что уж там. Какая Москва. Ну да, писал раньше стишочки, но это же прошлая жизнь! Вырос уже, поди, стишочки ведь для пацанов и девочек маленьких. А теперь жизнь изменилась, такой и останется. Грязная работа, старый дом, никакого света впереди. Так у всех, так раньше было, так и должно быть.

Работа не спорилась, мысли мешали. Василий с неохотой вспоминал свободную от тяжких трудов молодость, друзей, родных. Много раз он, злобно напрягая челюсти, старался отвлечься, искушение нового не угасало, а наоборот, становилось сильнее.

А вдруг он зря поставил крест на своей жизни? А вдруг письмо — это его шанс на лучшую долю? Сомнения грызли и не давали покоя.

Когда он, вернувшись домой, нервно возился с ключом, снова прибежал Сашок и принялся галдеть:

— Ну что, Вась, ну как, решил? Поедешь? На работе ведь всю задницу протрёшь, всю молодость оставишь! Да и какая там у тебя работа? Рабочие – они же как собаки, их не считают… Ну извини, слышь, извини! Ну ляпнул, не подумав! Ну хочешь, пойдём накатим, а? Накатим и подумаем? Ну?

Василий молча закрыл за собой дверь, слегка пнув Сашка в сторону.

— Рабочие… Собаки… Москва, — думал он, смывая с лица привычную пыль. Было видно, как Сашок медленно побрёл по тропинке к себе. В захолустье мало нового, а тут такая история! Наверное, снова придёт и будет клянчить разговор.

Василий залез в старенький ЗИЛ, достал полупустую полтарашку, сыру и огурец и сел на продавленный диван, перечитывая письмо. Слова «выигрыш», «оплатим дорогу», «московское телевидение» и «выступление» отзывалось дрожью в сердце и ногах. Он дошёл до слов о машине, задумался. А ведь машина — и впрямь ничего себе приз! Зря что ли он впахивает, как проклятый, столько лет! Заслужил он и машину, и признание!

Сомнения рассеивались, бутылка опустошалась. Ночью Василию приснилось, как он едет на новом авто через толпу поклонниц, а вдоль дороги растут золотые деревья и текут молочные реки. Утром сомнения рассеялись окончательно: он пришел на стройку не работать, а отпрашиваться.

Начальник отпускать его не хотел, грозил увольнением и всячески манипулировал:

— Да куда ты собрался? Кому ты там нужен? Ты же работяга, ты ничего не умеешь! Какие нахрен песни и стишки? Что за голубизна?! Ты же даже ни разу в Москве-то не был! Там, знаешь, как? Там — ууух! Мода, бабки, свои правила. Так что иди работай и не вешай мне лапшу на уши!

Но Василий был непреклонен. С каждой минутой он всё больше убеждался в своей исключительности и всё яснее слышал, как красавица Москва зовёт его и только его. Он был уверен, что его страданиям настал конец. Начальника пришлось припугнуть, да и приврать, мол, не отпустишь – не поздоровится! Все знают, где твоя семья живёт. Можем и напакостить!

Василия поглотила жажда забрать у мира то, что тот ему задолжал. Мысль о том, что он ни разу не выезжал из родного
захолустья, больше не пугала его. Ночью, лёжа на своём старом диване у липкого стола и серых штор, он грезил о яркости, невероятности и вкусе столицы. Он заслужил лучшую жизнь!

Ночь снова прошла в сомненьях. А может, не надо, ну её, эту Москву? Ни разу не выезжал из родного угла, так не стоит и пытаться? Работа есть, хлеб с маслом, пиво, сигареты, телик есть, ну и зачем? Глупо, глупо…

Но утром мысли о том, что мир задолжал, взяли верх, и Василий поднялся, твёрдо уверенный в том, что заслужил жить лучше.

Первым делом следовало позвонить по номеру из письма и получить инструкции. Телефоном Василий почти не пользовался, пухлые пальцы промахивались по кнопкам, пришлось даже попросить Сашка пополнить счёт на трудовые сто рублей. Конкурсный номер кидал его от одного клерка к другому, в перерывах включая неизвестные мелодии.

Всё это казалось Василию странным и бесконечно далёким, но письмо в его руке придавало сил. Оно было красивым, будто прилетевшим из других, лучших миров.

— Ну что, всё, — сказал Василий, напрягая лоб в попытке завершить звонок: пальцы то и дело скользили. – Всё,
договорился, ждут. Билет на вокзале, уплочено, сказали фамилию н�