сентябрь 2017
Интервью с режиссёром
Юрием Грымовым
Беседу вела Татьяна Двенадцатова
Вёрстка - Катерина Вендилло
Фото - пресс-служба театра Модерн
Почему в «лихие» 90-е творилось свободнее, чем сейчас, зачем нам интернет, почему нет интереса к кино и нет рекламы, куда двигаться молодым самоучкам и почему театр сегодня — самая свободная платформа для реализации идей?

Об этом и многом другом мы поговорили с Юрием Вячеславовичем Грымовым — режиссёром театра
и кино, художественным руководителем театра «Модерн».
— Юрий Вячеславович, у Вас, насколько нам известно, был увлекательный опыт в 90-ые в фэшн-индустрии. Что такое советский театр моды?
Советский театр моды тогда носил характер созидательный и творческий. Тогда было понятие «российская, советская мода». Её шили довольно-таки много и
довольно успешно, не говоря уже о Вячеславе Зайцеве. Он, конечно, стал легендой и прорвал существовавший занавес своим удивительным талантом, который достоин уважения. Это было уникальное и красивое время для меня. Я там долго не продержался, так как начал заниматься режиссурой в той же области, уже потом были кино, телевидение, реклама, клипы и прочее. Всё
это мне было очень близко, поэтому я это время вспоминаю с ностальгией, там было приятно и, самое главное, чисто.
— Расскажите про Ваш опыт работы с А. Лиепой.
Андрис отобрал меня, когда я ещё работал манекенщиком. Не могу похвастаться какими-то подробностями, мы не так много времени провели, работая совместно. Хотя, конечно, я на него смотрел, как на Бога.
— Можно ли сравнить время 90-х в России и сегодняшний период в плане доступности реализации творческих решений, запуска новых проектов? Свободнее ли сейчас?
Как мне кажется, возможности раньше были шире. При этом я вкладываю в слово «возможности» ощущение кислорода, когда невозможно надышаться, вполне реально экспериментировать, уходя в омут с головой.
С одной стороны, да, а с другой — нет: 90-ые годы почему-то всем преподносят как ужасные и бандитские, что не совсем так. Объясню, почему: если вы жили «по-бандитски» — это одно, если вы жили нормально, то, скорее всего, прекрасно понимали, что происходит в стране. Страна раскололась, потом переделывалась, возобновлялась. Происходило много и плохого,
и хорошего сразу.

Сейчас, если бы не было интернета, я считаю, что возможностей ни у кого бы не было. Интернет — это площадка, которая, при условии, что вы талантливый, яркий, адекватный, персонаж, который может писать, сочинять, петь, снимать, — поможет найти свою аудиторию, своего заказчика, зрителя, наконец. А всё остальное у нас мало изменилось: люди руководят каналами по 20 лет, у нас больше нет, к сожалению, такой яркой и полноценной политической жизни.

В России практически нет сильной конкуренции, потому что индустрии кино не существует: снимается очень мало картин. У нас теперь нет шоу-бизнеса, который был в 90-ые годы. В это мало кто поверит, но в 90-ые популярные исполнители, такие как группа «Браво» или Виктор Цой, давали по 200 концертов в год! И это не в клубах, а на стадионах… Люди делали по 6
концертов в день на стадионах, которые вмещали от 5000 человек. Сегодня многие артисты живут от корпоратива до корпоратива. Я это воспринимаю негативно. Возможностей тогда было гораздо больше, но сейчас открыт мир, вы можете быть интересны всему миру.
— Чего невозможно представить сегодня в индустрии рекламы, что было нормально для 90-х?
Сейчас рекламы-то нет. То, что сейчас происходит — это не реклама. Раньше любой нормальный активный человек работал в рекламе, потому что это был креатив, творчество, интерес. Сейчас это совершенно неинтересная отрасль, всё сводится к обслуживанию национальных агентств, все вдруг стали специалистами по рекламе. Скучно. Включите телевизор и не увидите ни одного качественного креативного ролика. Поэтому мне эта отрасль больше не интересна, вот уже 15 лет. Мне достаточно моих интересов в театре, кино, дизайне — это моя жизнь.
— Зачем Вы издавали журналы «Посмотри» и «Fакел»? О чем бы Вы сегодня делали журнал? Можно ли при таком обилии информации создать что-то действительно востребованное?

На тот момент, когда выпускались журналы «Fакел» и «Посмотри», тоже было обилие
журналов и изданий, как российских, так и зарубежных. Мы выделялись – в этом была наша
особенность. Я бы сегодня с удовольствием возродил «Fакел», это социальный журнал на злобу дня для молодежи. Мы писали бы про социальные вопросы и проблемы, которые интересуют каждого: образование, патриотизм, секс. Это откровенные интервью, серьёзные и полярные разговоры интересных журналистов, актуальные и передовые события со всего земного шара. Ведь мы очень дистанцировались от всех. Буквально на днях я был в Корее, а потом в Японии – мы ничего не знаем об их культуре. Я был под сильным впечатлением, это, пожалуй, самое яркое моё впечатление за последние 3 года.
— Как Вы ставили «Цветы для Элджернона»? Верно ли, что это Ваш первый спектакль? Когда случилась любовь с театром, как Вы из кино и рекламы пришли в театр?
Индустрии кино и интереса к кино уже нет. Есть заказные картины ко дню Победы, про спорт, про Космос. Мне за малым исключением, что-то интересно. Сегодня это максимум пару картин в год, которые я с удовольствием бы обсудил.
Я периодически работал в театре. Ставил спектакль «Сальвадор Дали» с великими актрисами Натальей Колякановой, Ириной Купченко. У меня 14 лет идет опера Римского-Корсакова «Царская невеста», я делал самый успешный свой спектакль «Nirvana», посвящённый Курту Кобейну, который хотелось бы возродить. Поэтому «Цветы для Элджернона» – это не первый мой опыт, но один из самых востребованных на сегодня спектаклей в Москве. Он идет уже 5 лет. Это происходит потому, что в театре ты свободен полностью. Тебя никто не грузит по поводу целевой аудитории и т. д. Театр сегодня – самая свободная платформа для реализации идей, тут есть жизнь: и внутри театра, и снаружи.
Именно поэтому я взялся руководить театром «Модерн».
— Как перестать комплексовать по поводу отсутствия профессионального образования? Ведь у Вас его нет, а Ваши реклама и фильмы, начиная с «Му-му», транслировались на главных каналах. Дайте совет начинающим молодым самоучкам?
Я всё время учился и учусь сейчас. Учиться надо, но с умом – уж точно не для того, чтобы получить диплом.
Комплексовать вы все равно будете, не имея образования, как комплексовал и я сам. Образование необходимо, это факт. Кичиться тем, что у вас нет профессионального образования – неправильно. У меня просто так сложилась жизнь, многие журналисты меня унижали, ссылаясь на его отсутствие. При этом я прекрасно знал, что Дэвид Линч, Федерико Феллини, Дэвид Финчер (тут можно перечислять массу фамилий) тоже не получили профессионального образования. Я всегда представляюсь как начинающий режиссёр Юрий Грымов. Естественно, все смеются, но я стою на том, что вы всегда начинаете. Когда человек заявляет, что он всё знает и про кинематограф, и про театр, это означает лишь одно – он перестал развиваться.

Не бывает жизни без движения, оно должно идти вверх, вниз или в сторону. Я очень негативно отношусь к ставшему модным сегодня понятию «социальный лифт». Его не существует, бывает социальная лестница, а на лифте вас никто и никуда не перевезёт. По лестнице приходится карабкаться самому, падать, разбиваться, подниматься и идти дальше, снова спотыкаться. Лифта не бывает, нужно верить в себя, работать над собой. И если вам в спину говорят что-то плохое, это означает лишь одно – вы впереди.
— Вы провели ребрендинг театра «Модерн». Каковы основные «черты характера» нового бренда? Насколько точно его внутренняя часть соответствует новому внешнему виду?
Театр – это никогда не здание, театр – это коллектив, репертуар, зритель.
Внешнее всегда связано с внутренним. Театр «Модерн» в переводе означает «современный». Мы убрали последнюю букву «Ъ», потому что мы не имеем отношения к архитектуре, ар-деко или ар-нуво, имея в виду прекрасный романтический стиль серебряного века. Мы имеем отношение
к театру. Мы ставим спектакли в нашем театре в пропорции 70/30, где 70% — это современная драматургия, авторы и книги, как например, «О дивный новый мир» О. Хаксли, а 30% — это классика.

Так, например, на малой сцене у нас выходит спектакль «Три...» — очень необычный и интересный. Мне важно, чтобы люди приходили к нам в театр не терять понапрасну время, а приобретать. Мы всегда посылаем зрителю некое послание, с которым можно соглашаться или нет. Таким образом мы входим в диалог со зрителем.

Мы ввели в театре дресс-код: к нам нельзя прийти в спортивной одежде. Я руководствуюсь высказыванием: «Мой монастырь — мои правила». Мне кажется, человек может прийти хоть и без галстука/бабочки, но в пиджаке. Женщинам тут немного легче: они всегда одеваются немного более элегантнее мужчин. У нас в театре играет живая музыка —стоит фортепиано, мы предлагаем гостям выпить шампанское, полюбоваться живыми цветами. Это уникальное искусство, живой организм, живая история.
— Вы купили права у семьи Хаксли. Это первая театральная постановка спектакля «О дивный новый мир» в мире? И актуальна ли сегодня тема потребления, на Ваш взгляд?
Я считаю, что Хаксли очень актуален, потому что он в 1932 году предсказал весь тот маразм, в котором живет сегодня современный мир. На это произведение охотятся очень многие. Например, Леонардо ли Каприо приобрел права на фильм «О дивный новый мир». Мне было интересно приобрести права на театральную постановку этого произведения, потому что театр – это всё-таки современный вид искусства. Любой театр ныне существует на современном языке, хотя бы потому что в театр приходят наши
современники. Для меня театр – это самое интересное, что сегодня есть в творчестве. Театр жив: артисты, сподвижники и правильная государственная политика его сохранили. Нигде в мире нет столько театров, как в России.
— О чем для Вас этот спектакль?
Зачем биться за женщину, ведь все принадлежат всем, Хаксли создал общество взаимопользования.
О безумном мире, когда люди ради счастливого общества отвергают эмоции, потому что эмоции – вещь очень опасная. Они приводят общество к созданию фресок Микеланджело или, положим, к созданию произведения «Война и мир». То общество, которое пытается отменить эмоции ради хорошего и стабильного будущего, отменить Бога (веру), отменяет отношения и нравственность. Мы это сегодня видим отчасти на улице, максимально — в Интернете, потому что вести свой публичный дневник и писать какие-то свои интимные подробности – это неправильно. Я не очень толерантный человек, я не считаю, что всё дозволено, что всё для всех возможно. Спектакль о том обществе, в котором мы уже находимся, и может быть даже не одной ногой.
— Как вы думаете, для нас сегодня в России что больше актуально, «О дивный новый мир» Хаксли или «Скотный двор» Оруэлла?
Я думаю, что и то, и другое. Я имею возможность много ездить по миру, за что очень благодарен судьбе. Любое общество неоднородно. Человек, живущий на востоке России, очень сильно отличается от человека, живущего на западе России, это совершенно разные люди, но в то же время они все — россияне. Даже Москва и Питер тоже очень разные. Поэтому мазать всех одним миром под названием «россияне» я бы остерегся. Это касается всех: и французов, и японцев. Нас скрепляет только наш культурный код. Это как начальная школа: мы читаем одинаковые книги, но только потом кто-то ошивается у
подъездов, а кто-то выступает в консерватории.
— Расскажите о спектакле «Матрешки на округлости Земли». О чем эта
история и почему выбор пал именно на это произведение?
Это трогательная лирическая комедия о женщинах с прекрасной Ликой Нифонтовой в главной роли. Тут основная мысль о том, что боги на стороне женщин. Три женщины случайно, по разным причинам, потеряли своих мужчин: сына, мужа, любимого. Героини отправляются на тот свет, чтобы
обменять себя на них, чтобы вернуть своих мужчин на землю. Боги соглашаются на это, потому что женщина — это великая сила. Это спектакль для женщин, прежде всего, для потенциальных матерей, на котором вы будете и смеяться, и плакать. Премьера 28, 29 октября в театре «Модерн».
— 19 Октября в кинопрокат выходит Ваш новый фильм «Три сестры». Чем русское кино отличается от советского? Есть ли национальные особенности? Или кино – это общечеловеческая история?
Нет понятия
«русское кино»,
есть понятие
«советское кино».
То кино, которое вы знаете или вам нравится, было создано в Советском союзе и сформировалось, достигнув апогея к 60-м годам. Начиная с 70-х и особенно в 90-х годах происходило и происходит разрушение нашего кино. Причина этого и проблема российского кино сегодня – догнать Голливуд. Американцы умудрились уничтожить национальные кинематографы Германии, Польши, Италии, Франции. То же самое случилось и с российским кино. У наших режиссёров есть постоянное желание попасть в Голливуд. Я этим никогда не страдал, мне это было не интересно. Кто-то, возможно, скажет: «Юрий, наверное, у Вас просто не получается», но ведь я и не хочу пробовать. Мне кажется, в кино должно быть как в искусстве: к примеру, есть понятие «итальянская живопись» и её ни с чем не спутать, потому что это люди, стиль, климат. Есть прекрасная индонезийская школа живописи: уникальная, красивая, самобытная. Спрашивается: зачем индонезийцу пытаться рисовать, как итальянец? Я снимаю фильмы, которые у сегодняшних продюсеров вызывают удивление, потому что они не понимают, зачем я это делаю.
— В чём для Вас разница между русским модерном и модернизмом?
В движении к новому. Нужно двигаться, даже если вы никогда не сможете догнать время. Вы можете или опередить его, или сильно отстать. То, что сегодня является большим успехом — это когда выстреливает здесь и сейчас. Например, фильм «Афоня», «Звезда пленительного счастья», «Андрей Рублёв». Кто-то считает, что Том Круз хороший актёр, а что тогда делать со Смоктуновским?
— Вы часто говорите, что для Вас важна художественность в театре, в кино, в работе. Что
такое для Вас художественность?
Осмысление.
Другие публикации, которые могут быть Вам интересны: