октябрь 2018
Интервью с народным артистом России
Валерием Шейманом
Беседу вела Татьяна Двенадцатова
Вёрстка Катерины Вендилло
— Валерий, Вы окончили актёрский факультет в ГИТИСе в 1975г. Курсом руководили И. М. Раевский и П. О. Хомский. Расскажите, чем запомнились студенческие годы в ГИТИСе и чему самому главному удалось научиться у Ваших преподавателей?
Это было так давно, что многое уже и не помнится. Наверное, это были самые счастливые годы: молодость, влюбленность, Москва… Я ведь приехал из Владикавказа. Что интересно, я поступал очень долго и упорно, не с первого раза и даже не с третьего. Я даже физмат Северо-Осетинского государственного университета успел закончить, пока поступал!

Студенчество… Это было время, когда я с жадностью смотрел каждый спектакль. Москва для меня-студента, конечно, была чашей духовной пищи: музеи, мероприятия, кинофестивали. Я с благодарностью вспоминаю своих педагогов, один из них, П. О. Хомский, недавно ушел из жизни. И. М. Раевскому я благодарен за то, что он меня заметил и выбрал, хоть и в четвертый раз.

Конкурсы были огромные. Это было сито из 300 человек на место среди юношей и 500 человек на место среди девушек! На втором курсе, после ухода И. М. Раевского, пришел П. О. Хомский, к
которому я испытываю самые тёплые чувства. Именно он дал мне роль в спектакле, после которого меня заметили и пригласили в Ульяновск.
О студенчестве могу сказать, что это было замечательное время. Я по сей день
вспоминаю своих однокурсников. Из самых известных – покойный Саша Абдулов, Володя Григорьев — заслуженный артист России, он до сих пор служит в театре им. Пушкина. Александр Мягченков – бывший актёр, а ныне тележурналист, создатель передачи «Многоточие», с интервью с известными театральными деятелями.
— Как Вам работалось в Ульяновском городском театре? Есть ли отличия в сравнении с
московской сценой?
Я вкладываю в понятие «периферийный театр» какой-то внутренний покой, достоинство и внутренний поиск, который ведёт к совершенно замечательным свершениям.
Я уехал сразу после окончания ГИТИСа в Ульяновский драматический театр по
приглашению, где мы вместе с супругой прослужили 32 театральных сезона до 2006 года. В театре у Никитских ворот я уже 13-ый сезон.
Всё самое интересное, что может случиться с актёром в его творческой деятельности, как мне кажется, случилось со мной в Ульяновске. Есть такое понятие «периферийный театр», оно
часто употребляется в уничижительном смысле, так как периферия все-таки далеко от центра.

Всё самое интересное происходит в центре: эксперименты, выдающиеся постановки. Я же вкладываю в понятие «периферийный театр» какой-то
внутренний покой, достоинство и внутренний поиск, который ведёт к совершенно замечательным свершениям.

Юрий Семёнович Копылов, лауреат Государственных премий, создал один из таких периферийных театров, к нам приезжало много театральных критиков, в том числе, из столицы. Мне удалось пообщаться с множеством талантливых режиссёров, хоть и периферийных. Тут свершилось мои самые творческие
открытия. Я был награжден званием «заслуженный артист», потом «народный
артист», потом «лауреат Государственной премии».
— Раз всё случилось в Ульяновске, чем тогда обусловлен переезд в столицу уже в зрелом
возрасте, нереализованные амбиции? Стоила ли игра свеч?
Жизнь сложна и многообразна. Можно было бы остаться и пользоваться той же
любовью и признанием зрителей в Ульяновске. Но жизнь движется. Я переехал в Москву не из-за амбиций, а чтобы быть поближе к семье, чтобы семья была цельной. Для Ульяновского театра это может быть и было ощутимой потерей, включая потерю некоторых репертуарных спектаклей. Но мы сделали это
заранее, не сбегая, не по-английски.

Марк Розовский принял меня, конечно, с осторожностью. Не было возгласов из серии: «Наконец-то, к нам приехал артист!». Здесь сформирована очень сильная труппа, как опытное поколение, так и молодые актрисы и актёры. Труппа эта пережила вместе с театром очень сложный период становления. Этот театр появился на месте коллектива художественной самодеятельности при ДК Медработника. Впоследствии он стал первым коммерческим театром и уже
потом получил статус государственного. Это значительный путь, с открытиями, победами. Сюда попасть было непросто.

Мне предложили сразу пять огромных ролей. Для меня это было испытание: пришлось пройти свой второй экзамен «на состоятельность». Я с ужасом вспоминаю свой ввод в спектакль «Идеальный муж», там была куча текста. Спектакль при этом ставил замечательный и выдающийся режиссёр Аркадий Кац, который в свое время сделал великим Рижский театр русской драмы, и вся Россия ездила смотреть к нему премьеры. Это был один из самых заметных театров СССР, глоток свободы, все-таки он был не очень ограничен цензурой.
— Как Вам работается с Марком Розовским?
Театр — дело некоммерческое, но это дело государственной важности. Театр – это важная кафедра и инструмент государства по выживанию.
У Марка Розовского особый способ репетировать. Он, конечно, трудоголик и, действительно, мотор театра. Театр обязан своей жизнью его энергии. Он неугомонный, ненасытный, жадный.
Сейчас трудное экономическое время для театров, для нашего, в частности. Но в этом сезоне заявлено 8 премьер без копейки денег, выделенных государством. Театр — дело некоммерческое, но это дело государственной важности. Театр — это важная кафедра и инструмент государства по выживанию.

Производительность труда на заводах, фабриках может упасть или подняться — это дело поправимое. А если из культурного пространства выпадает поколение людей, неприученных к театру, — это потеря для страны. Утрата духовного и культурного воспитания — это невосполнимая вещь. Я с тревогой смотрю на
публикации о современных процессах. Молодежь слушает симфоническую музыку в наушниках, но слава богу, что слушают хоть так.
Люди должны воспитывать свою культуру путём живого общения с музыкой, с
архитектурой, с живописью. Восприятие должно быть непосредственным.
Народ сегодня не очень требователен, потребности скатываются до
развлечений. Вместе с тем, когда всё продаётся, уходит суть и приходит тревога.
— Какое ключевое отличие современного театра от того, который знаете Вы?
Условия жизни в стране меняются, страна пережила 90-е годы, сменила формацию. Это грустнейшее и глупейшее стечение обстоятельств. В результате этих общественно–политических катаклизмов изменилась экономическая ситуация. Но самое страшное не это: на смену отвергнутой идеологической базе не пришло ничего. И народ поплыл в никуда, это стало похоже на хаос, анархию. Поэтому часто стал подниматься вопрос о национальной идее, которую ещё никто не сформулировал. Вся
эта морально-идеологическая, экономическая разруха очень серьёзно повлияла на характер театральной культуры. На смену традиционным пришли антрепризные спектакли, нацеленные
лишь на то, чтобы заработать деньги и заплатить создателям этой антрепризы.

Чем был велик советский театр? Существовала система стационарных театров, которые могли проводить свою репертуарную политику, политику воспитания и становления артистов труппы. Была и школа главных режиссёров, которые растили свои таланты, как отцы семейства, и реализовывали себя и свои идеи. Сейчас театры всё больше преследуют цель
заработать деньги, и поэтому творческая планка понижается. Есть и исключения, конечно, материально сегодня не так обделены такие театры, как театр им. Вахтангова или Мастерская Фоменко. И великий Олег Табаков, конечно, повёл свой театр по пути коммерческого успеха.
— А есть что-то, что Вам нравится в современном театре?
Мне кажется, самые важные свершения и прогресс происходят сегодня в молодёжной среде. Я занимаюсь преподаванием в театральных ВУЗах и вижу эти изменения. Студенческий спектакль, если он получается, дышит свежестью, новизной, талантом, молодостью — это то, чего не хватает сегодня многим
выдающимся, казалось бы, театрам. Я не могу сегодня назвать какие-то
выдающиеся спектакли, как, например, «Юнона и Авось», «Поминальная молитва» и проч. Театры нынче живут тихо, взять Ленком или театр им. Пушкина.
— Вы работали с Ю. Копыловым и М. Розовским: существует ли разница в работе с ними?
Вы подставляете меня под гильотину. Это разные люди, разные художники. Последние годы жизни Ю. Копылов был представлен к Международной премии им. Станиславского за создание «Театра-дома». Он собрал сильную труппу, был философом и мыслителем.

Есть разница между понятиями «режиссёр» и «художественный руководитель». А есть ещё понятие «театральный деятель», которое гораздо шире и объемнее. Копылов всегда двигал театр,
неважно, вперед, назад, влево, вправо — главное, двигал.

У Марка Розовского первый коллектив назывался «Наш дом» — тоже дом, но другой. Можно бесконечно говорить о его энергии, но главное его качество – это умение генерировать идеи. Однажды он предложил сделать спектакль по «Экклезиасту», это наиболее известная и цитируемая часть Библии. Все знают фразу «Суета сует», «Не торопись языком своим, потому что сердце твоё знает больше». Но задача была понять: если все знают и все цитируют, то почему не живут так, как там написано?

Для меня непросто прошла смена общественно-экономической формации: переход от СССР к России. В этом спектакле мы как раз создали героя, который потерял основу, фундамент жизни. То есть, у него был свой моральный кодекс, и вдруг это здание рухнуло. Пытаясь выбраться из руин, собирая свою душу, герой
этой книги, Царь Соломон, размышляет о простых истинах: «Конец дела лучше его начала», «Не будь поспешен на гнев». Этому тексту 10 тысяч лет, он прошел испытание временем, это мудрость, выношенная веками. Человек должен снова осознать, понять простые истины и направить жизнь по этим рельсам.
— Худрук театра «У Никитских ворот» Марк Розовский называет Вас «востребованным» актёром с яркой индивидуальностью, и говорит о Вас, как о многоопытном мастере. Как Вы относитесь к такой оценке?
Если артист не востребован, он перестаёт развиваться и вообще существовать. Он теряет интерес к жизни, теряет интерес ко всему. Артист из театра не уходит, его уносят.
В моем репертуаре много спектаклей. В некоторых произведениях у меня совсем небольшая роль, а где-то главная. Вот, например, я играю второстепенную роль в спектакле «О,
Милый друг», поставленному по хрестоматийному роману Ги де Мопассана. У меня таких ролей довольно много.

Мой репертуар похож на кардиограмму: вот всплеск, а вот – тишина, покой. В этом театре у меня было несколько пиков: спектакль «Папа, Мама, Я и Сталин», например, очень серьезная работа, которая потребовала много сил и эмоций. Пьеса поставлена по книге М. Розовского, которую я бы назвал романом его жизни. Мы приглашены на театральный фестиваль во Францию с этим спектаклем. Кстати, хотелось бы
упомянуть недавно поставленный спектакль «Горе без ума» по небезызвестной комедии А.С. Грибоедову, который ничуть не уступает другим спектаклям по своему масштабу.
— Вы выступили режиссёром спектакля «Выпивая в одиночестве». Что для Вас этот спектакль?
Если от спектакля тепло, если зритель уходит со спектакля с внутренней улыбкой, ощущением чего-то хорошего, то моя цель достигнута.
Я очень дорожу этим спектаклем. Радостно, что он идет уже 10 лет и с непременным аншлагом. Поставить эту пьесу мне предложил Марк Розовский. Он увидел её где-то за рубежом, но у
него не доходили руки до постановки. М. Фостер, канадский драматург и известный комедиограф в Европе и Америке, отличается самоиронией, юмором и теплотой. Среди его героев есть трепетные и душевные люди. Я и сам люблю такие спектакли.

Людям сейчас живётся нелегко: бедность, одиночество. Старикам тем более. И когда я вижу этих зрителей в зале, и то, как они отрешаются от трудностей и проблем сегодняшнего дня, мне становится теплее на душе.
— Где больше ответственности: в работе режиссёра или актёра?
Актёр и театр – искусство коллективное, а режиссёр — автор идеи, существо одинокое, ему не с кем советоваться. Он должен решить, а потом убедить всех,
что надо делать так, а не иначе.
Это, конечно, две разные профессии. Я по образованию актёр, я эту работу знаю. Могу спокойно и хорошо её делать. У меня есть
внутренняя уверенность за свою часть работы в спектакле. И если режиссёр согласен с тем, что я делаю, то моя цель достигнута.

Когда я побывал в шкуре режиссёра, то увидел другие переживания и волнения. Много лет назад, на театральном фестивале в Вологде, я увидел спектакль Фоменко «Семейное счастье». Тогда Фоменко вошел в зал и смотрел, волновался, очень эмоционально на всё реагировал. Спектакль был чудесный, актёры потрясающие. Я сидел, счастливый, и краем глаза наблюдал за волнениями Мастера. Говорят, что после этого спектакля, он устроил репетицию, на которой многое изменил.
Тогда это меня так поразило, а потом я переживал подобное и сам. Уже ничего не изменить, актёры на сцене, а ты за кулисами. Я с трудом смотрю свои спектакли, и пока не решил для себя, хочу ли я ещё раз всё это пережить, эту ответственность, эти муки.

Я с удовольствием ставлю спектакли со студентами. Их свежесть, юность, наивность, неумение… Всё это питает, дает надежду и радует.
— Одним из наиболее важных этапов Вашей творческой биографии стал спектакль по произведению Джорджа Табори «Майн Кампф». Ваш персонаж – друг Гитлера, его
наставник и идейный вдохновитель, Шломо Герцл. Почему Вы согласились на эту роль? Комедия о Вселенском зле возможна, по-Вашему? Волновало то, как воспримет постановку зритель?
У меня не было выбора, это был ввод в спектакль. Надо понимать, что это, всё же, ироничный взгляд на историю, некая фантасмагория.

Гитлер показан молодым юношей, который приехал в Вену, чтобы стать архитектором. Мой герой, как и любой еврей, — человек с юмором, находчивый, изобретательный. Всё, что он имеет, — это богатство души. Гитлер, общаясь со Шломо Герцлом, облагораживается. Однако, он так и не смог стать человеком, несмотря на то, что мой герой закладывал в него как раз человеческие, позитивные качества: учил заправлять кровать, чистить обувь, не гулять по кабакам. Шломо Герцл — та добрая часть Гитлера, которая формировала его в юности.

Посыл спектакля – в том, что невоспринятое добро, отрицание разумного привело к появлению такого вот чудовища. Его озлобленность и ущемленность сформировались ВОПРЕКИ. Этот спектакль — своего рода притча о том, как рождается зло. Зрители же смотрели и смеялись этому злу в лицо, понимая его
ничтожность.
— Ваши работы в кино и на ТВ — это, как правило, сериалы, иногда полнометражные фильмы. Что Вы предпочитаете: театр или кино? Считаете ли Вы, что актёр должен реализовывать себя на всех фронтах сразу?
Однозначно, театр – это моя основа. Мне повезло, я успел попробовать себя и в полном метре, и в сериалах. К сожалению, мне кажется, что больше нет такого кино, как раньше. Все-таки серьёзный кинематограф – это Михалков, Шахназаров. Мне очень горько видеть то, что снимают и показывают сейчас. В этом нет творчества, всё поставлено на поток, снимается к определенному сроку, сценарий переделывается тут же, на площадке. Я говорю про сериалы, на полный метр надежа ещё есть.
— А как Вы относитесь к мюзиклам?
Отношусь сложно. Хороший американский мюзикл – это произведение высокого искусства. Но для российского зрителя – жанр непривычный, не совсем органичный. Когда ты не замечаешь, как актёр перестаёт говорить и начинает петь, когда это сделано умело, — это цепляет, это искусство. Сейчас же все свелось к «поговорили-попели-поговорили-попели». И, как и везде, должна быть качественная литературная основа. Например, повесть Пушкина «Капитанская дочка» превратилась в театре «У Никитских ворот» в мюзикл.
Другие публикации, которые могут быть Вам интересны: