Я действительно скорее религиовед, чем историк, но не могу сказать, что интересовался религией с детства. Скорее даже наоборот — я вырос в атеистической семье и о религии знал очень мало. Только в старших классах школы я понял, что это может быть чем-то очень интересным для изучения. Думаю, отчасти это было связано с хорошими школьными учителями, а отчасти — с книгами, которые вовремя попались мне в руки.

Я закончил Центр изучения религий РГГУ. По-моему, это лучшее место на Земле, я его всем рекомендую. Сложного, конечно, было много: философские и богословские дисциплины никому не даются совсем уж легко. С историей религии мне, конечно, было гораздо проще. Но, наверное, это зависит от индивидуальных предпочтений. Прежде всего, конечно, из-за прекрасных преподавателей. Не только знающие специалисты, но и просто умные, интересные и, что всегда важно, очень порядочные люди. Словом, образец для подражания.

Я какое-то время и работал в ВУЗе. Это интересное дело, но, честно скажу, мне больше нравится читать публичные лекции. Взрослые слушатели всегда с мотивацией, их волнует то, что им рассказываешь. А студента часто нужно как-то убеждать в том, что религия ему нужна. В общем, со слушателем публичных лекций говоришь, а со студентом занимаешься. Это разные подходы, и первый мне куда больше по сердцу. Что до школы, то я никогда не имел дело с маленькими детьми и, боюсь, это не моя сильная сторона.

Заставили меня задуматься — я сам не считал. Читаю с 2011 года, выходит, летом будет уже 6 лет? Мне самому казалось, что меньше. Думаю, именно потому и казалось, что я всегда старался подбирать темы так, чтоб это было интересно мне и моим слушателям. И тут ограничиваться какой-то одной темой или сюжетом, конечно, нельзя. Мы говорили за эти шесть лет обо всем на свете — от верований австралийских племен до истории современного католицизма. Сам я, пожалуй, больше всего люблю вопросы, связанные с современным православием (об этом я и диссертацию защитил) и историей раннего Нового времени — XVII–XVIII веком.

Я думаю, что все-таки нельзя противопоставлять религию магии: магия — это в некотором смысле часть религии, и даже очень важная. Мы понимаем, что какие-то ритуалы — магически-религиозные, если угодно, — были уже у ранних кроманьонцев, то есть это что-то, что свойственно нашему виду с самого началa его существования. Естественно, мы почти ничего не знаем об этих ранних представлениях, только то немногое, что нашли археологи. Так что, увы, о самой древней религии рассказать что-то сложно. Сколько-то подробные сведения можно получить только тогда, когда появляется письменность. А это значит Шумер и Египет, древнейшие письменные цивилизации, и, соответственно, древнейшие известные нам в деталях религиозные традиции.

Отличия, конечно, гигантские — просто потому, что современное общество совсем не такое, как общество древности. Но есть и мостики между ними, а религия — как раз один из таких мостиков: большинство жителей нашей страны, скажем, связывают себя с религией, которая возникла во времена Древнего Рима. Если вдуматься, это ведь довольно странно. Тот же культ мучеников возникает в начале нашей эры (эту историю, совершенно удивительную, замечательно показывает Питер Браун в «Культе святых», одной из лучших религиоведческих работ, какие мне случалось читать), но существует и поныне.

О, об этом вопросе споры ведутся столетиями, и вряд ли мы с вами сможем его быстро решить. Но есть какие-то очевидные соображения: христианство — это и яркая новая философия, и обнадеживающий культ спасения, а кроме того ещё и религия с развитым миссионерством, относительно высокой (по меркам античности, конечно) ролью женщины в общине и семье, и принципами, которые позволяли пережить сколь угодно жестокие и сильные гонения. Более того, гонения укрепляли христиан в их вере, а мужество гонимых, в свою очередь, не могло не привлекать внимания окружающих, тоже превращаясь в род невольного миссионерства. Причин много, и, конечно, дело не только в христианстве, но и в том, что старая античная религиозность переживала кризис.

Практически любая религия до какой-то степени синкретична. Невозможно, наверное, существовать рядом с другими учениями и вовсе ничего у них не взять. На христианство повлиял не только иудаизм, но и античные философские и религиозные течения. На буддизм в зависимости от региона — и индуизм, и даосизм, и бон, и синтоизм, и множество других религий. Из более современных течений можно вспомнить, скажем, афрокарибские культы — например, вуду, о котором все слышали в кино. Идеальный гибрид: культы жителей западной Африки из-за работорговли попали на Карибы, где смешались с культами индейцев, католицизмом, а в XIX веке еще и спиритизмом. И вышла очень интересная смесь. А уж для современных религий, для того, что называется New Age, синкретизм — просто норма вещей.

Я думаю, что века до XVI вообще ничего нельзя воспринимать в отрыве от религии. Вплоть до эпохи раннего Нового времени люди были с сегодняшней точки зрения исключительно религиозны. Религия была не просто их убеждениями, это была совершенно необходимая часть их жизни, без нее они себя не мыслили. И неважно, делал ли ты сапоги или рисовал картины, всё равно вера определяла твою жизнь и твою работу. А с XVI–XVII века ситуация постепенно начинает меняться. В XVII веке мы уже видим первых настоящих атеистов, да и в целом религия начинает терять свои позиции. В том числе, конечно, и в искусстве.

Попробую так же коротко. Буддизм, как правило, все-таки считают религией, потому что, хотя бога в монотеистическом смысле там и нет, объектов поклонения хватает: это могут быть и будды, и бодхисаттвы, и даже местные божества в некоторых регионах. Словом, буддисты верят в сверхъестественное, совершают ритуалы в честь него: чем не религия? Коммунизм же, напротив, не религия, потому что ничего сверхъестественного не содержит — хотя в смысле ритуалов мог и может быть иногда на религию в чем-то похож. Тут, правда, много пограничных моментов: скажем, культ Кимов в современной Северной Корее. Формально он связан с коммунизмом, но в то же время имеет почти религиозный характер.

Религиоведу сложно судить о том, кто истинно верующий, а кто нет: в чужую голову не залезешь. Да и критерии истинности не так просто установить. Но быть исследователем и при этом искренне исповедовать какое-то из религиозных учений, конечно, можно. Сам я атеист, но, например, моя научная руководительница, Анна Ильинична Шмаина-Великанова, не только замечательный ученый, но при этом (надеюсь, она простит меня за вторжение в эту личную сферу) и глубоко верующий человек. Правда, для религиоведа важно, мне кажется, сохранять некоторое стремление к объективности, так что нехорошо изучать ту религию, к которой сам принадлежишь. Впрочем, всё зависит от человека, и если хватает сил сохранять некоторую отвлечённость, то почему бы нет?

Примеров очень много, но мой любимый связан с младенцами (может быть, потому, что мне нравятся младенцы?). Как вы, наверное, не раз слышали, новорожденных детей часто не показывают посторонним — иногда месяц или два. Я очень люблю спрашивать людей, почему они это делают. Чаще всего мне отвечают, что это необходимо из-за слабого иммунитета ребенка. Но в действительности это одно из древнейших в мире магических представлений: так делают племена по всему миру, в том числе и те, которые ни о каком иммунитете никогда не слышали. Маленький ребенок с их точки зрения уязвим для злых сил.

Может быть, отчасти, и так: то, что древние объясняли магией, сегодня иногда можно объяснить и научно. Но врачи, с которыми я специально советовался по этому поводу, говорят, что у младенцев иммунитет очень даже неплох.

Существует мнение, что чем благополучнее общество в смысле финансов и безопасности, тем менее религиозны будут его члены. Но выбор религии конкретным человеком чаще, как мне кажется, происходит совершенно по другим соображениям. Чаще всего, конечно, просто по традиционным: если ты русский, то идешь в православие, если поляк — в католицизм и так далее. А уж если человек отступает от окружающей его традиции и тянется куда-то ещё, то это связано не столько с его достатком, сколько с образованием, личными взглядами, поиском себя.

Думаю, что довольно очевиден рост влияния православия на политическом уровне. Конечно, и установка памятника Владимиру у Кремля (как, кстати, и появление там памятника патриарху Гермогену или изображения полулегендарной встречи Александра I с Серафимом Саровским), и идея передачи Исаакиевского собора Церкви — это ясные свидетельства того, что патриархия наладила тесные отношения с государственной властью. Но на жизнь простых верующих это оказывает, как ни странно, не такое уж большое влияние.

Мне кажется, что тут складываются три самостоятельных составляющих. С одной стороны это отсутствие культуры диалога: там, где вполне можно было бы обойтись дискуссией, люди бегут в суд жаловаться. Не потому, что они такие злые, а просто потому, что не знают, как доказать свою правоту. С другой стороны это, конечно, давление крупных религиозных групп, прежде всего Русской православной церкви, которой на руку закон об оскорблении чувств. Поскольку закон применяется избирательно, он стал дубинкой в руках больших течений. Между тем об оскорблении чувств пятидесятников или, скажем, Свидетелей Иеговы мы ничего не слышим, хотя в прессе их постоянно поливают грязью. Наконец, третья сторона — это желание властей контролировать ситуацию. На худой конец по принципу «разделяй и властвуй»: пока верующие и неверующие спорят друг с другом, власть оказывается в положении арбитра, к которому они вынуждены обращаться. Это хорошо видно в той же ситуации с Исаакиевским собором.

Ну мне кажется, этот вопрос уже выходит за компетенцию религиоведа или, во всяком случае, одними религиоведами тут не обойтись. Признаться, я не очень люблю такие масштабные противопоставления. Запад и восток — слишком обширные понятия, чтоб их можно было в киплинговском духе противопоставлять друг другу. Что такого уж общего между Ираном и Саудовской Аравией? И то, и другое мы в обиходе называем Востоком, но в действительности между ними сильное противостояние, кстати, отчасти имеющее религиозный характер. А так ли много общего между Италией, Швецией и, скажем, Соединенным Штатами? А ведь всё это мы назвали бы Западом. Противостоят друг другу конкретные силы и конкретные люди, а не цивилизации, если цивилизации вообще существуют, что само по себе вопрос спорный.

Пастафарианство (да простит меня его макароннейшее величие) — это, конечно шутка. Никто всерьёз не верит в Летающего макаронного монстра, подтасовывающего результаты радиоуглеродных исследований и помогающего пиратам раздавать детям конфеты. Это шутка — и шутка вполне определённого, атеистического характера. Способ показать абсурдные и забавные стороны религиозной жизни. Насмешка над религией существует если и не столько же, сколько сама религия, то немногим меньше: уже древние римляне позволяли себе шутки над своими жрецами. Или вспомним Боккаччо, Рабле, Чосера. Пастафарианство хорошо тем, что это шутка добродушная, симпатичная, а не жесткое бичевание в духе советских «воинствующих безбожников».

Я думаю, что на этот вопрос отвечает сама реальность. Когда что-то перестаёт быть нужно людям, оно само собой уходит. Мы не поклоняемся Зевсу или Осирису, потому что более новые религии вытеснили эти старые и отжившие своё культы. Конечно, может быть, для развития медицины или физики, а может даже и политики было бы неплохо, если бы все люди стали атеистами. Но это повлекло бы за собой множество других проблем и бед: прежде всего, многие люди стали бы несчастны. Раз люди верят в высшие силы — а подавляющее большинство жителей планеты это делает, — значит это зачем-то им нужно. И дело не только в том, что они необразованны и бедны. Будто нет образованных и богатых верующих? Дело в том, что религия нужна им для решения своих психологических и социальных проблем. И мне кажется, что не дело посторонних вмешиваться в их личные взгляды.

Уверен в одном: мне бы не хотелось сменить работу. Мои слушатели — в «Читалке», «Leveлl One» и любых других местах — убеждают меня в том, что люди любознательны, умны и восприимчивы. И это, конечно, даёт мне ощущение, что моя работа имеет смысл. Но хочется не останавливаться. На лекциях мне не раз случалось рассказывать о местах, о которых я только читал. Здорово было бы увидеть их своими глазами. Многие темы явно требуют расширения — и я надеюсь превратить их из лекций в циклы, а может быть и в научно-популярные книжки.

Вопрос очень хороший, но ответить на него, как и положено в таких случаях, сложно. Думаю, что дело было все-таки не только в страхе. Отчасти религиозность людей связана, по мнению некоторых исследователей, непосредственно с устройством нашего мышления. Отчасти — с эволюционным выживанием. В первобытном мире человек, который верил, что в кустах сидит злой дух, выживал чаще, чем тот, который не верил: духа в кустах не было, а вот тигр — очень даже мог быть. Отчасти религия позволяла и позволяет выразить переживания и эмоции, которые сложно высказать иначе.

Я думаю, что современное общество в принципе самое лучшее из всех, какие существовали в истории. Мы богаче, здоровее и, главное, свободнее, чем когда бы то ни было. Конечно, это банально, но не радоваться этому было бы странно. Огорчает, соответственно, то, что люди стремятся при этом жить так, как будто на дворе все ещё XX век, а для некоторых и вовсе XIX. Это и протесты против новых технологий вроде интернета или ГМО, и ненависть ко всему непохожему от иностранцев и иноверцев до гомосексуалов и атеистов, и тяга вернуться к «старым добрым временам», когда женщинам положено было сидеть дома, а обществом управлял вождь. Зачем все эти реликты сейчас? Это так же странно, как ратовать за возвращение крепостного права. Ну и, конечно, огорчает избыток серьёзности — хотя бы даже и в этом моем вам ответе.

Хочется ответить цитатой из Антуана Про: «История — это то, что делают историки». И, соответственно, наоборот. Но в сущности историк — это просто человек с избирательным любопытством. То, что было раньше, ему интересней, чем то, что есть сейчас, и даже чем то, что будет. Именно поэтому, наверное, действительно хороших историков мало. Сам вот я тоже не могу отрешиться от настоящего, и поэтому занимаюсь не столько историей, сколько религией, которая хотя и связана с прошлым, но вечно актуальна. Что до истории, то, не будучи исследователем, я могу помочь ей только тем, что делаю: популяризировать её для широкой публики. Уже несколько моих молодых слушателей пошли на исторические факультеты хороших университетов — и я этим очень горжусь. Очень скоро они лучше меня смогут ответить на ваш вопрос.